«Никогда не теряйте своего мира!» Двадцатая беседа митрополита Афанасия Лимасольского о Божественной Литургии

В На предыдущих беседах мы с вами рассмотрели первую половину молитвы Трисвятого пения, и сейчас приступим ко второй ее части.

Обращаясь к Богу, священник далее говорит: «… Сподобивый нас, смиренных и недостойных раб Твоих, и в час сей стати пред славою святаго Твоего жертвенника, и должное Тебе поклонение и славословие приносити…» То есть: «Ты, Боже наш, удостоил нас, Твоих смиренных и недостойных рабов, предстоять в этот час перед славой Твоего святого жертвенника и приносить поклонение и славословие, которое мы должны Тебе приносить».

В первой части молитвы, как вы помните, речь шла о величии и всемогуществе Бога-Творца, о любви, милосердии, снисхождении Бога к человеку. Конечно, Господь не нуждается в том, чтобы выслушивать похвальные слова о Себе Самом. Когда в молитве мы называем Бога Благим, Человеколюбивым, Многомилостивым, то делаем это не потому, что Богу это нужно, но потому, что нам самим необходимо осознавать, к Кому мы обращаемся, к Какому Богу мы прибегаем.

Благодаря подобному обращению в нашей душе и сердце возникает особое чувство, мы начинаем осознавать, что молитва — это не обычный повседневный разговор, это беседа с Богом, с нашим Отцом, с великим Богом, описать Которого в полной мере человеческий язык и ум не способны.

Во второй части молитвы Трисвятого пения иерей благодарит Бога, Который удостаивает нас, Своих никчемных и недостойных рабов, предстоять перед славой Его святого жертвенника, то есть святого престола, и приносить Ему поклонение и славословие.

«Смиренных и недостойных раб Твоих». Слово «смиренный» употреблено здесь не в значении «имеющий добродетель смирения», а в значении «никчемный, ничего не стоящий человек». Кто мы? Никчемные, немощные, окаянные, ни на что не годные, лишенные всякой добродетели и не имеющие никакого достоинства.

В каждый миг жизни, а более всего во время предстояния перед Богом в молитве, человеку необходимо великое смирение. Смирение — необходимейшее условие для молитвы. Человек должен возделывать в себе смирение, для того чтобы привлечь к себе Божественную благодать, поскольку Бог обитает в сердцах смиренных, а не горделивых. Гордость и эгоизм изгоняют Божественную благодать.

Кто-нибудь спросит: неужели Бог хочет, чтобы мы пребывали в униженном состоянии пред Ним? Нет. Но мы сами нуждаемся в подобном смиренном предстоянии, поскольку из-за грехопадения мы, к несчастью, лишились духовного здравия, замкнулись в своем эгоизме и стали настолько самолюбивы и эгоистичны, что не способны вступить в общение даже с Богом, нашим Отцом. Для того чтобы общаться с Богом и стать способными воспринять ту благодать, которую Он хочет нам дать, нам нужно сокрушить стену, разъединяющую нас с Ним. Эта стена есть ни что иное, как наш эгоизм.

Все святые, предстоя пред Богом, в основание своей молитвы полагали крайнее смирение. Они стояли перед Богом, осознавая себя последними из всех творений, худшими самих демонов. Таково было их сердечное убеждение.

А что же делать нам, не имеющим такого убеждения в собственной никчемности? Здесь подходит пословица: «При засухе и град хорош». По крайней мере, будем отзываться о себе смиренно. Иногда даже неискренне произнесенные слова могут принести пользу. В молитве будем произносить о себе смиренные слова, хотя бы устами, а потом, глядишь, в это поверит и сердце. При этом очень важно помнить, что если мы будем только притворяться пред Богом смиренными, не стремясь подлинно смиряться, то это приведет нас в тупик.

Все наши молитвы, все наши духовные подвиги должны приносить добрые плоды. Невозможно молиться правильно и в то же самое время вести себя с ближними колко, едко, жестко, нетактично, эгоистично. Подобное несовместимо. Когда ты сажаешь дерево, поливаешь, удобряешь, обрезываешь его, то делаешь все это в ожидании плодов. Дерево должно принести хотя бы какой-то плод. Так бывает и с молитвой: невозможно, чтобы человек испытывал действие молитвы в своем сердце и при этом продолжал оставаться жестким, грубым. Происходит одно из двух: или молитва не действует в твоем сердце, а тебе только кажется, что она действует; или ты настолько обольщен, что даже перед Самим Богом притворяешься смиренным и плачущим, на самом деле не имея ни смирения, ни плача.

Однажды я рассказал старцу Паисию Святогорцу, как посетил один приход: прихожане там были очень благоговейными, многие из них плакали во время Литургии. На меня произвело большое впечатление: сколько благоговения у прихожан этого храма, они и плачут, и все участвуют в общем пении за богослужением, и выглядят такими благочестивыми! Но старец Паисий ответил мне:

— Это хорошо, что благочестивые… Но бывает и такое "благочестие", что если обойти кого-нибудь и встать перед ним, как сразу получишь хороший толчок: «Что ты тут встал! не мешай нам плакать и молиться!»

Позднее в некоторых приходах мне доводилось сталкиваться с тем, что меня чуть не убили (в буквальном смысле!) именно от «благочестия». Недаром старец Паисий говорил: «Бывает благочестие с нечестием», то есть за внешним благочестием может скрываться нечестие. Как можно молиться со слезами, а ближнего, который встал перед тобой, отталкивать, давать ему тычок и как ни в чем не бывало продолжать плакать?

Молитва служит зеркалом духовного состояния человека и, если она правильная, должна приносить соответствующие плоды. Если ты видишь духовное бесплодие, значит, что-то тут неладно.

Я читал, что русский царь Иван Грозный, который был ужасным тираном, каждый день вычитывал все службы — так, как их читают в монастырях. Он вставал в четыре часа утра и молился на утрене, часах, Литургии, молился по четкам, клал поклоны, постился… а после окончания молитв мучил и пытал людей, творил множество беззаконий. Как могут совмещаться такие вещи? Как можно утверждать, что ты молишься чисто, если в следующее мгновение ты становишься настоящим зверем? Благодать, которая, по твоему мнению, есть у тебя, — это не благодать. О подлинной благодати здесь не может идти и речи. Ведь если бы в твоей душе имелась благодать, то была бы явлена ее первая и главная отличительная черта — смирение. Если же ты якобы молишься, но при этом раздражаешься на ближнего, съедаешь его, тогда, по крайней мере, осознай и признай свое жалкое, убогое состояние. Не оправдывай себя тем, будто ты так поступаешь во имя любви Божией.

Как-то раз я служил в одном из храмов Лимасола. Был вечер Вербного воскресенья, началась служба. Певчие запели: «Се Жених грядет…», из алтаря вынесли икону Страдающего Христа, люди в храме зажгли свечи, у всех на глазах появились слезы. Я стоял в епископской стасидии, а напротив меня, у окна, молилось несколько знакомых мне женщин.

Была весна, а весной, как вы знаете, существует такая проблема: одни хотят, чтобы окна были открыты, а другие — чтобы закрыты. Одна из этих женщин стала мерзнуть и закрыла окно. Остальным было жарко, и они открыли его, чтобы подул ветерок. Так повторялось несколько раз: одна закрывала окно, а через минуту другие его открывали. И вот как только певчие запели: «…и блажен раб…», одна из этих женщин схватила другую за волосы и дала ей хорошего тумака! Мне пришлось скорее послать, чтобы их разняли и они не поубивали друг друга!

Можно молиться по тридцать четок каждую ночь, читать повечерие, каноны, Псалтирь, акафисты всем святым. Но не количество молитв, не число поклонов, не постная пища без масла, не бдения, не стояния, не посещение духовных бесед обнаруживают духовного человека. А что же тогда? ― смирение, кротость, доброе обращение с ближними. Именно это уподобляет нас Христу.

Цель жизни во Христе заключается в том, чтобы стать подобными Господу. До тех пор, пока ты не уподобишься Ему, ты далек от Него. А как можно уподобиться Христу? Шествуя Его путем. Доколе ты ведешь себя резко, проявляешь свой эгоизм, мстительность, доколе ты духовно бесплоден, не нужно даже и задаваться вопросом, идешь ли ты путем Христовым, есть ли в тебе Дух Святой.

Я видел в своей жизни и монахов, и клириков, и мирян, которые совершали большие аскетические подвиги, но не понимали, что главная цель — стать подобными Христу в смирении и кротости. Признаюсь, прошло много времени, прежде чем и я сам понял эту истину. В первые годы моей монашеской жизни я часто вел себя жестко. Как монах и как священник я, конечно, не должен был так себя вести.

Один раз, когда в нашем братстве по вине некоторых отцов возникло некое нестроение, я пошел к нашему старцу Иосифу и стал настаивать на том, что старец должен любой ценой, огнем и мечом, навести порядок.

— Геронда, такого быть не должно! Виновных надо наказать!

Старец ответил:

— Надо потерпеть. Все уладится. Божия Матерь поможет, надо подождать.

Но я настаивал:

— Нет, мы сами должны что-то предпринять. Вы должны что-то сказать, что-то сделать.

— Если будем что-то делать, создадим проблему, раним наших братьев.

На другой день у нас была Литургия. Как служащий диакон я читал Евангелие. На Святой Горе диакон читает Евангелие, стоя на середине храма. Был воскресный день, храм был полон монахов и паломников. В Евангельском зачале, которое я читал, говорилось о том, что жители одного самарянского селения отказались принять учеников Христа, и тогда ученики, которые во имя Христа уже творили некоторые чудеса, спросили Спасителя: «Хочешь ли, мы скажем, чтобы с неба сошел огонь и сжег их?» Господь ответил апостолам: «Или не знаете, какого вы духа?» То есть: вы так и не поняли еще, какого вы духа, не поняли, что Сын Человеческий пришел в мир не для того, чтобы погубить души, но чтобы спасти их (См. Лк. 9, 52-56)?

Не успел я дочитать последнюю строчку, как послышался окрик старца Иосифа:

— Стоп! Стоп! Ну-ка, прочти это заново.

Представьте, как я себя почувствовал в тот миг! Но раз старец сказал, я не мог ослушаться. Пришлось начать читать с начала. Как только я дочитал до слов Христа, опять слышу:

— Стоп! Понимаешь, отец, о чем говорит Евангелие?

— Понимаю.

— Перескажи своими словами, о чем здесь говорится. Скажи это для всех.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я понял, что старец имел в виду наш разговор накануне вечером, когда я требовал навести порядок огнем и мечем.

Апостолам, прежде сошествия на них благодати Святого Духа в день Пятидесятницы, было присуще мыслить по-человечески, по-мирски, незрелым образом. Но человек духовно зрелый так мыслить не должен. Главная и характерная черта духовного человека ― смиренное и кроткое сердце, способное вместить и обнять всех и каждого; такой человек никогда не осуждает ближнего, не отвергает его, не мучает упреками и не уничижает.

В то же время я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто смиренный человек — это какое-то беспомощное и бессильное существо, которым все вертят как хотят. Нет, смиренный человек может иметь и свое мнение, и свою точку зрения, может быть непреклонным и побуждать других к тому, к чему следует побуждать, и управлять тем, чем он должен управлять, и вести к нужной цели корабль своей семьи, своего предприятия, своей работы, школы, Церкви (если это пастырь Церкви) ― но все это он делает, не теряя своего душевного мира, в свободе от эгоизма, от страстей.

Святые поступались своими интересами и жертвовали всем, когда видели, что дело, за которое они берутся, лишает их душевного мира и заставляет уклониться от евангельских заповедей. И наш старец Иосиф часто нам повторял: «Пусть небо столкнется с землей, пусть сгорит вся земля, но никогда не теряйте своего мира, не жертвуйте своим миром якобы для того, чтобы навести порядок». Под миром старец подразумевал правильное духовное устроение.

Иногда приходится видеть, как священники, для того чтобы навести порядок в храме, выходят из алтаря и в раздражении кричат на людей. Может быть, прихожане действительно делают что-то предосудительное, громко разговаривают, шумят, так что долг священника — вразумить их. Ведь священник — это учитель, пастырь, предстоятель в богослужебном собрании, и он не должен позволять, чтобы в церкви стоял шум и гвалт, как на базаре. Однако священник не должен терять кротости и позволять духу раздражения овладевать собой. Призывай к порядку, делай замечания, веди паству, куда следует, но не теряй своего мира. Любым путем сохраняй мир. Если же чувствуешь, что рискуешь потерять мир, лучше промолчи. Подожди, когда ты умиришься и успокоишься, и тогда говори.

Приснопамятный отец Ефрем Катунакский говорил: «Во время большой радости или великой скорби никогда не принимай решений». В истине этих слов я удостоверился на личном опыте. Когда ты преисполнен радости или огорчения, то ты обязательно ошибешься в своем суждении. Нужно подождать, когда сгладится первое впечатление, пройдет волнение чувств, и потом действовать.

Наш старец Иосиф, когда мы торопились ему что-то рассказать и узнать его мнение, останавливал нас:

— Не сейчас. Давайте завтра.

— Но Геронда, мы хотим вам поскорее рассказать…

— Нет, нет, не хочу ничего слышать. Завтра после Литургии все скажете.

Он поступал так ради того, чтобы не потерять свой мир. Он бережно его хранил. Поэтому, когда старцу было нужно куда-то поехать, он выходил заранее. Например, если корабль отчаливал с пристани скита в 7.30, то старец уже в 6.30 был на арсане́. Мы пытались его остановить:

— Геронда, но ведь корабль пойдет в 7.30. Зачем Вам так рано спускаться на пристань и целый час сидеть на набережной на ветру?

— Я не хочу терять свой мир.

Потихоньку он спускался на пристань, садился на скамеечку и ждал. Он не хотел ничего делать торопливо, в спешке, на нервах, для того чтобы не лишиться мира.

Какой смысл в соблюдении порядка, тех или иных правил, если все это заканчивается перебранкой, жестким обхождением с ближними?

К старцу Паисию как-то раз пришел один священник из «строгих» и принялся рассказывать:

— Геронда, я у себя в храме не терплю ничего недозволенного. У меня полнейший порядок. Заговорил во время службы? Вон из храма! Пришла на службу в брюках? Вон из храма! Все у меня стоят с благоговением.

Он ожидал, что старец его похвалит, но старец на это ответил:

— Отец, выгнать человека из храма легко, а вот привести в храм трудно.

Действительно, очень легко выгнать кого-то вон. Две минуты — и прогнал человека, да так, что он и вернуться не захочет. И потом, чтобы вернуть его, придется приложить немало усилий. Поэтому ориентиром для нас должно служить не то, что подает отдохновение нам самим, но то, что упокоевает нашего брата (конечно, в рамках заповедей Божиих). Упокоение ближнего должно быть целью наших поступков, нашего образа мыслей и жизни.

Невозможно, как я уже сказал, утверждать, что ты ведешь духовную жизнь и имеешь духовные плоды, если у тебя нет смирения, которое есть свойство Христово. Христос сказал: «Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем» (Мф. 11, 29). Следовательно, и мы должны быть кроткими и смиренными сердцем. Кроткими и смиренными не столько в наружном облике, сколько в глубине сердца.

Поэтому священник в молитве Трисвятого пения, которую мы с вами рассматриваем, молится Богу со смирением, с ощущением своего недостоинства. Мы недостойны предстоять перед Богом. Порой мы говорим: «Иду причащаться». Но задумаемся: кто из нас достоин причаститься? Никто. Ни Ангелы, ни Архангелы, ни какая иная тварь не может с полным правом предстоять перед Богом и утверждать: «Я достоин Божественного Причастия». Поэтому будем идти смиренно, умоляя Бога о милости, подобно больному, прокаженному, находящемуся при смерти, который молит врача о помощи: помоги мне! С таким чувством следует приступать к Чаше и причащаться Тела и Крови Христовых.

Смирением человек привлекает к себе Божественную благодать. Недаром в Священном Писании есть такие слова, где Бог как бы задается вопросом: «На кого Я воззрю?» И отвечает: «Только на смиренного и молчаливого» (См. Ис. 66, 2). На шумящих и кричащих, на упрямых и эгоистичных Бог не взирает. Гордого человека Бог не только не благословляет, но и противодействует ему: человек словно наталкивается на стену и не может ничего сделать, как бы ни старался. Когда в Писании говорится, что «Бог гордым противится» (Притч. 3, 34), то подразумевается именно это. Именно гордость не позволяет нам приблизиться к Богу. Вот почему на Божественной Литургии мы должны стоять с чувством смирения, с ощущением собственного недостоинства, с осознанием крайнего снисхождения Божия к нам.

«Сподобивый нас, смиренных и недостойных раб Твоих в час сей стати пред славою святого Твоего жертвенника». Обратите внимание, говорится: «В час сей». Думаю, люди старшего поколения в большей степени понимают, как велико и важно сделать что-то сегодня.

Помню, когда я был маленьким и слышал, как старшие говорили: «Слава Богу, вот и сегодня мы поели» ― думал: «Почему сегодня? Ведь и завтра поедим, и послезавтра». Но пожилой человек понимает: сегодня он, слава Богу, жив, а будет ли жить завтра — этого он не знает.

Очень важно для человека употребить на пользу именно настоящее время, сегодняшний день, как говорится в просительной ектенье: «Дне всего совершенна, свята, мирна и безгрешна у Господа просим». И в молитве «Отче наш» мы молимся: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». В молитве не говорится: «Дай нам хлеба не только сегодня, но и завтра, потому что и завтра мы проголодаемся». Да, завтра ты проголодаешься, но завтра — в руках Божиих.

Когда евреи собирали манну в пустыне, Бог позволял им брать лишь столько, сколько потребно на один день. Только в пятницу они могли собирать на два дня, поскольку следующим днем шла суббота, в которую евреям не позволялось работать и в которую Бог не посылал им манну. Если же евреи собирали больше, чем им было нужно, чтобы оставить про запас, то манна портилась, в ней заводились черви. (См. Исх. 16, 16-26). Почему? Для того чтобы они поняли: сегодняшний Бог ― Он же и завтрашний Бог, один и тот же Бог и сегодня, и завтра. Неужели сегодня Бог дает тебе блага, а завтра нет? Сегодня помнит о тебе и может дать тебе то, в чем ты нуждаешься, а завтра уже не может? Неужели Он может обессилеть, состариться, заболеть, оказаться занятым множеством дел, так что не вспомнит о тебе?

Человеку важно научиться использовать во благо то, что находится перед ним сейчас, в этот час. Если кто-то в этом преуспеет, тогда и жизнь его будет прекрасной и благополучной. К сожалению, нас гложет чрезмерная забота о завтрашнем дне: что будет со мной завтра? И этим беспокойством относительно завтра мы портим сегодня. Старайтесь употребить на пользу сегодня и говорите: «Слава Тебе, Боже, что у меня сегодня все благополучно, что я пришел в храм, сделал свою работу, вернулся домой, съел свой обед…» А что будет завтра — оставь это. Завтрашнее сделаешь завтра.

Приснопамятный старец Харалампий всякий раз, когда заканчивал служить Литургию и произносил отпуст, говорил: «Слава Богу, вот и сегодня мы отслужили Литургию. А завтра в руках Божиих». Довольно для нас, и сверх меры довольно, что сегодня Бог удостоил нас причаститься, совершить Литургию. Следующий час, следующий день нам не принадлежит.

Будем вспоминать об этом всякий раз, когда нас снедает беспокойство о завтрашнем дне, о нашем будущем. Конечно, по-человечески нам приходится заботиться о завтрашнем дне, но мы не должны предаваться этой заботе всей своей душой. Все в руках Божиих. С миром будем делать то, что нам необходимо, и позволим действовать Промыслу Божию.

Далее в молитве Трисвятого пения священник произносит: «…и должное Тебе поклонение и славословие приносити». Видите, поклонение и славословие именуются «должными», то есть мы обязаны поклоняться Богу и славословить Его. Этим мы не делаем Богу никакого одолжения ― таков наш долг, такова наша обязанность, поскольку всем, чем мы обладаем, самой нашей жизнью мы обязаны Ему. Мы Его должники.

К поклонению и славословию Бога нас обязывает сама наша природа. Ведь, оставив поклонение Богу, то есть молитву, общение с Ним, мы подвергаем себя духовной смерти. Приведу простой житейский пример. Мы идем в лавку и покупаем продукты. Для чего? Чтобы сделать одолжение хозяину лавки? чтобы ему было на что жить? Конечно, нет, но чтобы нам приготовить обед и поесть, потому что без еды мы умрем.

То же самое можно сказать и о молитве. Мы молимся, не для того чтобы сделать Богу одолжение и угодить Ему. Мы молимся потому, что молитва нужна нам самим. Ведь если мы не молимся, то не имеем общения с Богом, а, не имея общения с Ним, мы не имеем в себе жизни. Бог — это жизнь всех, жизнь всего мира. Кто не имеет связи с Богом, тот не имеет в себе жизни. Биологически такой человек может существовать, но его душа мертва.